ЮЗАО в художественной литературе

[Марина67]

Иван Шмелев. Лето Господне.
Описывает пруд Бекет и заросли черемухи.
"И мы подзакусили, попили кваску за тризну. Пошли к пруду, черемуху ломать. Пруд старинный, глухой-глухой, дна, говорят, не достать. Бывалые сказывали, – тут огромаднейший сом живет, как кит-рыба, в омуте увяз, когда еще тут река в старину текла, – и такой-то старый да грузный, ему и не подняться со дну, – один раз только какой-то фабричный его видал, на зорьке. Да после тризны-то всяко, говорят, увидишь. А черемуха вся обломана. Несут ее целыми кустами. Говорят – подале ступайте, там ее сила нетусветная. Стали поглуше забирать-искать, черемухи нет и нет, обломано".

[Марина67]

Тайна на дне Москвы-реки. (Разсказ)
Пазухин А.
Героиня утопилаь у Воробьевых гор https://viewer.rusneb.ru/ru/000199_0000 ... heme=white

[Марина67]

Воробьевы горы. Алексей Симуков. Радиоспектакль 1949год.
https://rutube.ru/video/76db00e556943b6 ... c4ae2e7b0/

[Марина67]

Георгий Адамович «Воробьевы горы».

«Звенит гармоника. Летят качели.
«Не шей мне, матерь, красный сарафан».
Я не хочу вина. И так я пьян.
Я песню слушаю под тенью ели.

Я вижу город в голубой купели,
Там белый Кремль — замоскворецкий стан,
Дым, колокольни, стены, царь-Иван,
Да розы и чахотка на панели.

Мне грустно, друг. Поговори со мной.
В твоей России холодно весной,
Твоя лазурь стирается и вянет.

Лежит Москва. И смертная печаль
Здесь семечки лущит, да песню тянет,
И плечи кутает в цветную шаль».

1917

[Марина67]

Борис Пастернак — Воробьевы горы
Грудь под поцелуи, как под рукомойник!
Ведь не век, не сряду, лето бьет ключом.
Ведь не ночь за ночью низкий рев гармоник
Подымаем с пыли, топчем и влечем.
Я слыхал про старость. Страшны прорицанья!
Рук к звездам не вскинет ни один бурун.
Говорят — не веришь. На лугах лица нет,
У прудов нет сердца, бога нет в бору.
Расколышь же душу! Bсю сегодня выпей.
Это полдень мира. Где глаза твои?
Видишь, в высях мысли сбились в белый кипень
Дятлов, туч и шишек, жара и хвои.
Здесь пресеклись рельсы городских трамваев.
Дальше служат сосны, дальше им нельзя.
Дальше — воскресенье, ветки отрывая,
Разбежится просека, по траве скользя.
Просевая полдень, тройцын день, гулянье,
Просит роща верить: мир всегда таков.
Так задуман чащей, так внушен поляне,
Так на нас, на ситцы пролит с облаков.

[Марина67]

Аркадий Северный «Рассказы о московском дне» 1973-1974

Любили москвички Воробьёвы Горы. Там можно было и время провести, и душу отвести. Внизу под Горой шумело народное гулянье. Вертелась в гарусе и в блёсках карусель. Громыхали вагонетки крутых американских гор, взмахивали, словно крыльями страшные качели. Щелкали выстрелы в тире. Орёт забавно неугомонный Петрушка. В балагане разноголосо играл жидкий оркестр. Над разбитой эстрадой пел русский хор. На берегу, москвичи водили хороводы, играли в горелки, плясали. В палатках пили чай, пиво, а кругом шумел лес, желтели одуванчики, грелась на солнышке старая Москва-река, и скользили по ней на своих узких лодочках-яхтах клубисты. На верху, на Горе, над самым обрывом, как гнездо ласточки, весел ажурный ресторан Кринкина. С террас его открывался широкий вид на Москву. Будто шишак на голове богатыря горел золотой купол храма Христа Спасителя. Высилась над ним колокольня Ивана Великого. В дымке тумана тонул на горизонте Симонов Монастырь. И золотыми точками светились в зелени садов многочисленные главы Московских Церквей. На переднем плане, словно игрушечный, стоял изящный красно-белый Новодевичий Монастырь. С левой стороны высился крутой лесистый берег Поделихи, и легкий железнодорожный мост, построенный профессором Проскуряковым.
Но особенно привлекала Москвичей, вид на белый город и вишневые сады (нрзб.). Хозяйки не успевали греть самовары, звенели стаканы, рюмки, хлопали пробки. От столика к столику ходили, развлекая москвичей, гармонисты, бродячие певцы, цимбалисты, фокусники, гадалки.
В одном саду осипшим голосом пел артист оперы, в другом русский хор. Рядом дико взвизгли в пляске (нрзб.). Народ всё прибывал и прибывал. Вот подъехал к ресторану Кринкина, запряженный двумя битюгами, крытый брезентом, предназначенный для перевозки мебели, фура. И, когда брезент приподняли, любопытные увидели стол с закусками, бутылками, и официанта, а за столиком, компанию надравшихся купцов. Москвичи на Воробьевку приезжали со своими самоварами и закуской, с дедушками и бабушками. Располагались на берегу, как дома. Катались на лодках, собирали грибы, ягоды. Аукались нередко:
- А-у-у!
Заглушаясь отчаянным:
- Карау-у-л!
Кто-то в кустах, не то били, не то раздевали? Без драки не обходился ни один день. В праздники, они принимали вид настоящих побоищ. Драки прекращались только тогда, когда, кто-нибудь крикнет страшно:
- Убили!
После этого зачинщики быстро исчезали, толпа редела, и на месте побоища одиноко чернел убитый.
(Смех)
Кто-нибудь клал ему на грудь картуз, и сердобольные москвичи, крестясь, бросали в него не помин души копейки и смешинники. А кругом продолжали веселиться, петь, плясать и смеяться. На Воробьевы Горы приехала Стеша. Проснулась она на другой день, в беленых комнатах дон.